Все события реальны, все имена изменены.


Нолофинвэ выходит еще до света, на дворе метель уже трое суток;
За статью заплатят во вторник где-то, так что убер – мимо. И нет маршруток.
Холод бьет сквозь мышцы и до костей; льды встают горбом, под ногой скользя
Будто сотня режущих челюстей, но ключи у него, опоздать нельзя.
Он бредет, сквозь зубы пургу браня,
И в рассветной мгле не видит меня.

Макалаурэ входит в столбе заката в духоту – замок на двери сломался…
В этом доме был сельсовет когда-то, а теперь разруха, но зал остался.
Через полчаса здесь будет народ, все из местных, младшему – шестьдесят...
Тут тоска и сумрак, холод и смрад. Он спасти не может, но он поёт.
Я гляжу из мрака, как он выпрямляется,
Зал обводит взглядом и распевается.

Финвэ надо скоро идти – работа – а он трет глаза перед монитором:
Он опять полночи мирил кого-то, и теперь следит за их разговором…
Два юнца-адепта и оба Знают, и казалось не избежать несчастья,
Он внимает, верит и убеждает – от дуэли и до рукопожатья…
Он склонён, как шашечник над доской,
И в глазах как будто песок с трухой…
Наконец, screensaver мигнул зеленым –
Я иду варить кофе с кардамоном.

Артафиндэ в пробке кусает губы, телефон дрожит и мяучит снова.
«Подъезжаю, да. На углу Лумумбы, рядом с мойкой. Ты ей звонил? Готова?
Плачет? Бил? Вот гад… Так, у нас подстава – весь проспект стоит, меняю маршрут.
Я подъеду к арке с дороги, справа, пусть выходит через десять минут.
Денег точно хватит? Билеты взял?
Перестань, ты что. Я же обещал».
Набираю номер – отвлечь звонком,
Пока Лютиэнь покидает дом…

Я гляжу, как Майтимо усмехается, напролом входя в кабинет гендира,
Как Ириссэ, обняв дитя, выбирается, из того, чем стала ее квартира,
Как Артанис митинги возглавляет, и глядит бесстрашно на серый ряд;
Туркафинвэ гопников разгоняет, Айканаро входит в военкомат…
Я же вижу, что они выбирают…
Нолдор здесь. И, кажется, в нас играют.